Что называют Волынской трагедией: история 1943

Волынской трагедией в украинской историографии и публичном дискурсе называют волну взаимных этнических чисток на Волыни в 1943–1944 годах, охватившую также часть Галиции, Холмщины и Полесья. В Польше те же события чаще называют «Волынской резней» (Rzeź wołyńska) и с 2016 года официально квалифицируют как геноцид польского населения, совершённый украинскими националистами.

Ядром конфликта стали массовые убийства мирных жителей — прежде всего поляков силами УПА и местных формирований, а также украинцев в ответ отрядами Армии Крайовой, самообороны и вспомогательной полиции. Точной цифры жертв нет: научные оценки для Волыни обычно держатся в пределах десятков тысяч поляков и нескольких–полутора десятков тысяч украинцев, а совокупные потери всего польско-украинского противостояния 1943–1947 годов достигают ещё больших, противоречивых цифр.

Название «трагедия» подчёркивает двустороннюю боль и контекст войны двух тоталитарных оккупаций. Название «резня» фиксирует асимметрию: на Волыни польских мирных жителей погибло значительно больше. Оба слова описывают одну реальность — разрушенные сёла, сожжённые церкви и соседей, которые за одну ночь стали палачами.

Почва конфликта: земля, школы и две оккупации

Волынь между войнами принадлежала Второй Речи Посполитой. Украинцы составляли большинство сельского населения, поляки — значительное меньшинство, укреплённое осадниками, чиновниками и колонистами. Польское государство видело эти земли своими «кресами», украинское национальное движение — частью будущей самостоятельной Украины. Этот спор не был абстрактным: он касался школьных парт, межевых столбов и церковных дверей.

Политика санации после 1926 года сузила украинское образование, ограничивала кооперацию и периодически прибегала к пацификации. На Волыни из сотен украинских школ к середине 1920-х осталось лишь несколько полноценных заведений. Холмщина помнила разрушение православных храмов. Лагеря вроде Березы-Картузской содержали политических оппонентов. Для части украинцев польская власть выглядела не соседом, а оккупантом, который пришёл после распада империй и не собирался отдавать край.

Сентябрь 1939-го разорвал этот порядок надвое. Восточную Польшу занял СССР. НКВД депортировал десятки тысяч поляков, расстрелял заключённых в июне 1941-го, уничтожил местную элиту. Лето 1941-го принесло немецкую оккупацию. Рейхскомиссариат Украина не собирался отдавать землю ни польскому государству, ни украинскому. Немцы набирали вспомогательную полицию из обоих народов, казнили евреев, грабили сёла и позволяли местной вражде тлеть, пока она не мешала вывозу зерна.

В этом вакууме оружия ОУН(б) разворачивала УПА. Польское подполье восстанавливало Армию Крайову и готовилось к возвращению польского государства на довоенные границы. Оба движения считали Волынь своей. Оба видели в мирных жителях «чужаков» потенциальную опору врага. Когда весной 1943 года украинские полицаи массово дезертировали из немецкой службы в лес, конфликт получил тысячи людей с оружием и опытом насилия.

1943 год: от первых нападений до «кровавого воскресенья»

Первые крупные антипольские акции на Волыни историки датируют февралём 1943-го. Село Паросля на Сарненщине стало одним из ранних эпизодов массового убийства мирных жителей. В апреле удар пришёлся на Янову Долину. Весна разогнала спираль: польская самооборона укрепляла базы вроде Пшебража и Гуты Степанской, украинские отряды расширяли «очищение» местности.

Командование УПА на Волыни возглавлял Дмитрий Клячковский («Клим Савур»). Польские исследователи считают, что именно волынское руководство санкционировало физическое устранение польского элемента как условие будущего украинского государства. Украинские историки часто отрицают существование единого письменного приказа на уничтожение всего населения и подчёркивают хаос, местную месть и отсутствие жёсткой вертикали в первой половине 1943-го. Документальная картина остаётся неравной: есть свидетельства, отчёты, послевоенные допросы — и пробелы, которые каждая школа заполняет собственной логикой.

11–12 июля 1943 года стали символом трагедии. В польской памяти это «кровавое воскресенье»: скоординированные нападения на десятки, по некоторым подсчётам — около сотни польских поселений, часто в час богослужения. Люди убивали в костёлах, домах и во дворах, сёла сжигали. Украинские исследователи не отрицают масштаб летних акций, но ставят под сомнение одновременность «ста ударов» по всей Волыни: силы УПА тогда исчислялись несколькими тысячами бойцов, а не армией, способной накрыть край одним приказом.

Лето 1943-го на Волыни было не «битвой армий», а войной против сёл. Жертвами становились женщины, дети и пожилые люди — те, кто не успел бежать в город под немецкую охрану или в базу самообороны.

Осенью насилие не утихло. Антипольские акции продолжались до зимы, а в 1944-м волна перекинулась на Восточную Галицию. Параллельно росли польские ответные рейды: сожжённые украинские сёла на Холмщине, в Люблинском воеводстве, позже — на Закерзонье. В этот клубок вплетались немецкие пацификации и советские партизаны, которым было выгодно столкновение двух национальных подпольев.

Сколько погибло и почему цифры не сходятся

Подсчёт жертв упирается в разрушенные метрики, смешанные семьи, бегство, захоронения без фамилий и политику памяти. Одна школа считает только Волынь, другая — весь конфликт до операции «Висла» 1947 года. Одна опирается на имена, другая — на оценки «неизвестных» захоронений.

Ниже — ориентиры, которые чаще всего встречаются в научной литературе. Это не приговор, а карта расхождений.

Источники данных: обобщение оценок по материалам uk.wikipedia.org и публикациям BBC News Украина.

Асимметрия на Волыни 1943 года почти никем из серьёзных исследователей не оспаривается: польских мирных жителей погибло больше. Спор ведётся о масштабе «больше» и о том, был ли польский ответ лишь локальной местью, или частью той же этнической войны. Программа УКУ по состоянию на 2025 год назвала уже более 20 тысяч украинских жертв всего противостояния 1939–1947 годов поимённо — цифра, которой ещё десять лет назад почти не было в публичном пространстве.

Два названия, два словаря памяти

Слова вырезают реальность. «Трагедия» ставит рядом два народа и две оккупации. «Резня» и «геноцид» ставят исполнителя и жертву в жёсткую иерархию. Польский Сейм в 2016 году признал события геноцидом; в 2025-м 11 июля закрепили как национальный день памяти жертв. Ни одна международная организация такого признания не приняла. Украинская сторона отвергает одностороннюю формулу, признавая преступления отдельных подразделений УПА так же, как преступления АК против украинских сёл.

Западные историки чаще говорят об этнической чистке: цель заключалась в том, чтобы изгнать поляков с территории, которую ОУН видела украинской, а не уничтожить поляков как народ во всём мире. Часть польских исследователей, в частности Мотыка в более поздних работах, считает, что по критериям Конвенции 1948 года действия на Волыни могут подпадать под геноцид, даже если их одновременно называют этнической чисткой. Юридическая дуэль здесь редко меняет человеческий факт: убивали соседей, часто топором и огнём, и делали это сознательно.

Отдельный слой — роль третьих сил. Немецкая администрация не организовывала волынские погромы как центральную акцию, но пользовалась расколом, меняла украинских полицаев на польских и наоборот, наказывала сёла без учёта национальности. Советские партизаны фиксировали резню в отчётах и сами прибегали к террору. После 1944-го уже НКВД и новая польская власть довершили переселение: украинцев гнали на восток и в рамках «Вислы» — на запад Польши, поляков — в обратном направлении.

Типичные ошибки в разговорах о Волынской трагедии

• Это была «лишь ответ» на польские преступления 1918–1939 годов. Межвоенные обиды были реальными, но лето 1943-го не вытекает из них автоматически. Решение об «очищении» местности принимали конкретные люди в конкретный год войны.
• Это была «лишь резня украинцев против поляков» без ответной волны. Ответные акции АК, самообороны и польской полиции на немецкой службе сожгли украинские сёла и убили тысячи мирных жителей, особенно за пределами Волыни.
• Цифра «100 тысяч» или «несколько тысяч» является точной. Сто тысяч — оценка всего конфликта в одной школе, не поимённый реестр Волыни. «Несколько тысяч украинцев» часто игнорирует Холмщину, Галицию и послевоенные годы.
• УПА как целая структура тождественна каждому местному погрому. Ответственность командования волынской УПА исследуют отдельно от стихийных «топорников» и от действий ОУН(м). Обратное также ошибочно: отсутствие одного листа бумаги не отменяет организованных летних акций.
• Тема нужна только для политики 2020-х. Семьи с обеих сторон хранили молчание десятилетиями. Политика садится на уже существующую боль, а не выдумывает её с нуля.

Память после войны: от молчания к эксгумациям

В ПНР и УССР Волынь заперли в шкаф. Польша говорила о «бандеровцах» сквозь цензуру, Украина — почти не говорила. После 1989–1991 годов архивы треснули, свидетели постарели, а политики нашли удобный рычаг. Президенты обоих государств неоднократно чтили память жертв. Совместные заявления 2000-х искали формулу «прощаем и просим прощения». Она не закрыла счёт.

Практическим узлом 2010–2020-х стали эксгумации. После паузы, длившейся годами, в мае 2025-го в бывших Пужниках на Тернопольщине нашли останки 42 человек. В июле–августе 2026-го на территории бывших сёл Островки и Воля Островецкая на Волыни подняли останки 55 человек, среди них 26 детей. 30 августа 2026-го их перезахоронили в братской могиле рядом с находками предыдущих экспедиций 1990-х и 2010-х. По оценке польского Института национальной памяти, только на этих двух локациях ещё могут оставаться сотни не найденных.

Поиск костей не заменяет политического согласия, но меняет разговор: вместо круглых цифр появляются имена, возраст детей и конкретное поле, где лежали люди 83 года.

Украинский институт национальной памяти в 2026 году заявлял о более быстром согласовании разрешений на дальнейшие работы. Параллельно продолжаются украинские поиски жертв с украинской стороны — и на территории Польши также. Это двустороннее движение медленнее газетного цикла, зато ближе к тому, чем является история: не мемом, а могилой с именем.

Зачем эта история живым

Волынская трагедия остаётся нервом украинско-польских отношений, потому что оба народа построили свою память Второй мировой на жертве. Польша — на Катыни, Варшавском восстании и кресах. Украина — на Голодоморе, Бабьем Яру и борьбе УПА. Когда одна жертва заслоняет другую, сосед превращается в конкурента в иерархии страданий.

Для читателя-новичка достаточно трёх опор. Во-первых, события 1943 года на Волыни — это массовые убийства мирных жителей, а не «военная операция» в классическом смысле. Во-вторых, насилие было взаимным, но не симметричным по масштабу именно на Волыни. В-третьих, ни немецкая, ни советская оккупация не снимает ответственности с тех, кто держал топор и поджигал крышу.

Для продвинутого читателя поле шире: приказы Клячковского, дебаты о Третьем чрезвычайном большом сборе ОУН в августе 1943-го, статистика Семашко против именных карточек УКУ, роль шуцманшафтов, чешские колонии Волыни, которые тоже попали под нож, и молчание смешанных семей, где брат убивал шурина. Каждая из этих линий заслуживает отдельной полки, а не одного абзаца в сетевой ссоре.

Земля Волыни после 1944-го изменила лицо. Польские колонии исчезли, украинские сёла перекроили границы и депортации. Лес затянул фундаменты. Люди, которые там родились уже в 1970-х, часто впервые слышали эту историю с телевизора, а не от бабушки. Именно поэтому спор такой острый: память пришла поздно и сразу в политической упаковке.

Разговор не заканчивается датой в календаре. Он продолжается там, где открывают ещё одну яму, сверяют фамилию в метрике и отказываются делать из мёртвых аргумент против живых соседей.